Штуцер и тесак: Глава 12

Цикл: Штуцер и тесак

Лекаря не учат генералов… Барклай провел в Смоленске военный совет, на котором было решено искать встречи с неприятелем и бить его армию по частям. Две колонны русских войск вышли из Смоленска и направились каждая по своему маршруту. К Красному выслали дивизию Неверовского – все как в моем времени. История противилась вмешательству попаданца.

Но что-то все же изменилось, но я понял это позже, сопоставив даты. Что-то капнуло на генеральские мозги. Горожане и крестьяне из окрестных деревень под надзором военных инженеров принялись возводить на подступах к Смоленску полевые укрепления: редуты, флеши, ретраншементы. И что-то еще, не знаю, не силен в фортификации, но строили их спешно. Из-за этого или по другой причине обе армии вышли искать противника днем позже, и не успели отойти так далеко, как в моем времени. Тогда Багратион вернулся к Смоленску, уже в разгар сражения. В городе на тот момент находились корпус Раевского и потрепанная дивизия Неверовского – вот и все силы. Французы навалились на них всей мощью и не дали русской армии занять выгодные позиции, как это случится под Бородино. Защитников отбросили к стенам старого города, противник занял предместья, которые не успели сжечь, и исправить ситуацию стало невозможно. Дохтурову, который сменил Раевского и Неверовского, пришлось отбиваться из последних сил, позволяя остальной армии уйти. И еще. По неизвестной мне причине французы тоже промедлили, что дало русской армии лишние четыре дня для подготовки обороны.

Но тогда, повторюсь, я этого не осознал. Для меня стало важным, что Багратион утвердил нашу роту в качестве летучего отряда – типа посмотреть, что из этого выйдет, как сообщил Спешнев, до которого довели эту новость. Его полковой командир не возражал. Третью роту первого батальона списали на потери, что и внесли в соответствующие документы. Ставить ее вновь в строй и на довольствие – морока. К тому же егерей уцелело с гулькин нос – проще отдать и не морочиться. Нас даже пополнили солдатами из батальона внутренней стражи, позволив отобрать нужных. Спешнев с Синицыным привели в расположение сотню голодных солдат в потертых мундирах – в гарнизоне им жилось не сладко. Новичков приняли, накормили от пуза и распределили по взводам. Последние возглавили, как положено, унтера. Офицеров нам не дали: их в России огромная нехватка, мобилизуют даже тех, кто ушел в отставку по инвалидности. Ну, бог с ними, под ногами путаться не будут. Наиболее толковых егерей поставили на унтер-офицерские должности, пообещав утвердить в чине. Пушки не забрали, более того, прислали еще пару – трехфунтовки, как определил фейерверкер Ефим. Осмотрев орудия, он признал их годными и объяснил причину щедрости начальства. Трехфунтовки – исключенный из русской армии калибр; эти, видимо, завалялись в арсенале. К пушкам прилагались зарядные ящики, упряжки и восемнадцать артиллеристов – тоже из гарнизона города и опять-таки без офицера, чему Егор, которого приняли на службу, только радовался. Щеголяя в раздобытом где-то мундире с прицепленным к нему крестом, он весело покрикивал на подчиненных. Первом делом посадил их вязать заряды – это такие артиллерийские патроны. К мешочку с порохом присоединяют другой с картечью и увязывают вместе. Получается унитарный патрон для скорейшей перезарядки орудия. Для стоявших на вооружении пушек картечь упакована в жестяные стаканы, но нам они не подходят – калибр другой. Но и так неплохо. Выстрелила пушка, прочистили ствол банником, засунули в него матерчатую колбасу и прибили до казенника. Осталось ткнуть шилом в затравочное отверстие, пробивая им ткань порохового мешка, вставить запальную трубку – и орудие к стрельбе готово. Картечь нам привезли в бочонках, причем, двух видов – дальнюю и ближнюю[1]. Ядер, понятное дело, не дали – нет таких калибров в русской армии.

Штуцеров не получили ни одного. Я, признаться, не больно рассчитывал, но в душе надеялся. Облом… Хорошо, хоть ружья у гарнизонных бойцов оказались исправными и одного калибра. В русской армии с ними беда – чего только нет! Русские, английские, австрийские мушкеты – и все разные. После сражения под Смоленском один русский генерал прикажет перевооружить солдат трофейными французскими ружьями и будет доволен – хоть какое-то единообразие. Я заказал местному кузнецу формы для отливки пуль Нейслера. Пришлось помучаться с конфигурацией выемки в задней ее части – там внутри бугорок есть, про который я не сразу вспомнил. Без него пуля летела не стабильно, кувыркаясь в полете. Справились. Спешнев ежедневно выводил роту за город, где бывшие гарнизонные солдаты учились стрелять под надзором унтеров. С навыками у них оказалось плохо – медленно заряжали, целиться не умели. А ведь отбирали лучших! Хорошо, что пороха и свинца хватало – не пожалели интенданты. Ну, так мзда повлияла, родимая. После стрельб солдат учили чистить оружие. Дульнозарядное ружье нередко выходит из строя уже после двух десятков выстрелов. Пороховой нагар забивает затравочное отверстие, ствол, замок. После пятидесяти залпов ружье подлежит чистке с полной разборкой на составные элементы. В пехоте этим занимаются оружейные мастера, егеря Спешнева справлялись сами – и новичков учили. Хорошие солдаты у Семена!

Трофейных лошадей у нас забрали: начальство решило, что нечего егерям рассекать на кавалерийских рысаках. Мыша я не отдал – личная собственность, да и Спешнев оставил себе польского жеребца. Остальные пошли на ремонт[2] кавалерийских частей. Но без коней мы не остались. Взамен интенданты выделили лошадок из табуна, пригнанного для армии. Мелкие, неказистые, они не шли в сравнение с теми, что забрали у нас, но Синицын только обрадовался, да и я тоже. Эти лошадки могут обойтись без овса, питаясь травой и сеном. Дали их много, причем, с седлами. Хватило всем, включая гарнизонных солдат. Разжились и повозками. Вот что значит близость к командующему армией! Хотя и тут без взяток не обошлось – занесли интендантам барашка в бумажке[3].

Нас Багратион в поход не взял, велев готовить отряд к предстоящим сражениям. Спешнев огорчился. Ему хотелось блеснуть перед сослуживцами, дескать, гляньте, какой орел! Вся рота на конях, пушки есть, а вы пыль месите…

– Охота ноги бить! – сказал я в ответ на его жалобы. – Погуляют и вернутся. Нет там французов.

– Уверен? – засомневался Семен.

– Увидишь! – заверил я. – Лучше поговорим, как отличиться.

– Это самоуправство! – воскликнул Спешнев, когда я смолк. – За такое под суд могут отдать. Велели оставаться в Смоленске.

– Так мы в нем будем, – успокоил я. – Как раз к возвращению Багратиона. А что выходили… Нам велели готовить роту к боям, так? Без учений в таком деле не обойтись, а где их проводить? Не в городе же? Отошли, а тут война. Бежать – позор, к тому же – случай испытать новую тактику. Победителей не судят.

– А мы победим? – засомневался Семен.

– Конечно! – пообещал я, хотя сам в том уверен не был.

На следующее утро рота выступила к Красному. За егерями тянулись упряжки с пушками, повозки припасами и инструментом. Раздобыть лопаты, пилы и топоры в Смоленске оказалось делом непростым, но Синицын справился. На чем основывался мой план? На рельефе местности. Смоленщина в этом времени заселена слабо, полей и лугов в окрестностях не так уж и много, а вот лесов хватает. Это позже их сведут. Что такое дорога через лес представляете? Если нет, прокатитесь по трассе Минск-Витебск, к примеру. На протяжении сотен километров – сплошной лес с редко попадающимися селениями. Но там широкая трасса со сторонами, расчищенными от растительности. А если узкая грунтовка, петляющая среди вековых сосен и елей, которую перекрыть как два пальца об асфальт? В Великую Отечественную партизаны это обстоятельство эффективно использовали. Чем мы хуже?

Подходящее место не сразу, но отыскали. Лесная дорога проходила в пяти верстах от Красного, немного в стороне от обсаженного деревьями Смоленского большака. Именно по нему будет отступать Неверовский, отбиваясь от кавалеристов Мюрата. Если верить очевидцам, генерал найдет проход в лесу, по которому и ускользнет от французов. Этот? Вряд ли. Если верить воспоминаниям очевидцев, это случилось дальше. Не важно, так даже лучше. Пять верст – это не двенадцать, которые Неверовский отступал в моем времени под непрерывными атаками кавалерии.

Встав на опушке, я нарисовал Синицыну и Егору задачи. У фельдфебеля вопросов не возникло, а вот фейерверкер заупрямился.

– Какие такие капониры?! – буркнул сердито. – Зачем пушки в землю зарывать? Их выше ставят и укрывают турами. Так цель лучше видно, и ядро дальше летит.

– У тебя есть ядра? – спросил я.

Егор насупился.

– Цель к тебе сама придет, вернее, прискачет. Только успевай стрелять! Капониры помогут укрыть пушки от противника, их огонь станет для него неожиданностью. Если подтянут артиллерию, то привести к молчанию закопанные в землю орудия непросто. А вот туры разбивают ядрами на раз-два – как раз потому, что стоят высоко и целиться в них просто. Ты вот в такое попади! – я указал ладонью на уровне пояса.

Фейерверкер почесал в затылке и смирился. Синицын развел людей по работам, и дело закипело. Одни солдаты, отступив от опушки, валили лес, образуя засеку, призванную прикрыть фланги позиции. Другие подрубали ели вдоль дороги, но так, чтобы те остались стоять – свалим в последний миг. Аналогичную операцию я поручил сделать на большаке – нужно завалить деревья и там, лишив французов возможности обойти лес и атаковать дивизию с фланга. Место для этого нашли хорошее – по обеим сторонам большака топкая низина, кавалерия завязнет. Артиллеристы рыли капониры и окопы для зарядных ящиков – на этом я тоже настоял. Для лошадей нашли лощину, где их не достанут ядра и пули, а пока выгнали пастись на лугу у опушки. Лошадь тоже хочет есть, причем, много. Одного овса ей нужно несколько килограммов в день. Мы его, кстати, захватили.

Тыловая дорога, ведущая к расположению войск, не остается без присмотра, так что нас заметили. К вечеру из Красного прискакал офицер в чине майора.

– Старший адъютант 27-й дивизии, майор Петровский-Муравский, – огласил вышедшему навстречу Спешневу. – Что здесь происходит, штабс-капитан? Кто вы такие и что тут делаете?

Держался он надменно.

– Командир отдельной егерской роты князя Багратиона штабс-капитан Спешнев, – отрапортовал Семен. – В соответствии с указаниями его сиятельства проводим учения.

– Ближе к Смоленску места не нашлось? – скривился майор.

– Ближе будет не кузяво, – подключился я. – У нас ведь пушки. Начнем стрелять – горожан перепугаем: подумают, что француз подходит. Губернатор и его чиновники и без того трясутся, вещи в повозки грузят. Зачем устраивать панику?

– А это кто? – майор гадливо глянул на меня. – Что за статский? С чего лезет в разговор с офицерами?

– Платон Сергеевич наш лекарь, – поспешил Спешнев. – Княжич, награжден знаком военного ордена за проявленную в бою отвагу.

– Все равно не следует язык распускать! – буркнул майор. – Даже княжичу с Георгиевским крестом. Пусть знает свое место! Ладно, штабс-капитан. Копайте, если такая охота, но из пушек стрелять не сметь! Не вводите в заблуждение генерала. Его превосходительство может решить, что неприятель нас обошел. Понятно?

– Так точно! – вытянулся Спешнев.

Майор кивнул и потянул поводья, заворачивая коня.

– Охота было тебе лезть? – сказал Семен, когда офицер отъехал. – Зачем злить?

– А что он лезет расфуренный такой? – буркнул я. – Тут люди защищать их готовятся, а он пальцы гнет.

– Ничего он не гнул, – сказал Семен. – Не видел. А что такое «не кузяво»?

М-да, опять прокололся. Прет из меня, когда злюсь.

– Это на баскском языке, – соврал. – Есть такой народ в Испании. Означает – неподходяще.

– Здесь твоего баскского не знают, – вздохнул Семен. – Ты бы следил за речью, Платон. Понимаю, что жил за границей и набрался всякого, но тут не понимают. На днях Синицыну сказал, что интендант, который пытался нам порченную провизию поставить, – гандон штопанный, и его нужно натянуть по самые помидоры. Фельдфебель ко мне прибежал и спрашивает: что такое гандон и как ему поступить с интендантом?

Я заржал. Отсмеявшись, пояснил Спешневу смысл выражения. Следом заржал он.

– Что, правда, такие есть? – спросил, вытерев слезы.

М-да, темнота…

– Будем в Париже, попробуешь. Там без гондонов нельзя – мигом заразу схватишь.

– Тут бы от французов отбиться и начальству в немилость не угодить, – вздохнул он. – Подведешь ты нас под монастырь, Платон!

– Все будет пучком, – успокоил я, хотя сам так не думал.

– Опять твои словечки! – махнул рукой Семен. – Ладно, пошли ужинать. Кашевары кашу сварили…

Позицию мы закончили следующим утром – успели. Потому, что в полдень загремело…

***

Дивизия пятилась по Смоленскому большаку. Укрываясь за высаженные вдоль него деревья, солдаты стреляли в французских кавалеристов. Тем было раздолье. По обеим сторонам большака – хлебные поля. Многие успели сжать, а снопы сложить в копны. Знай, подскакивай и руби. Если б не деревья и отвага русских солдат, дивизию давно бы растерзали. Своей кавалерии у нее не осталось: приданных ей драгун и казаков французы вырубили первым делом. В атаку на них пошли отборные полки Мюрата. Опрокинув русских, французы гнали их по полю, где сабли и палаши собрали щедрую дань. Из четырнадцати пушек потеряно семь. Остатки артиллерии ушли вперед – так распорядился Неверовский. Все равно от нее нет толку. Развернуть пушки не удастся – французы наскочат и отобьют, тут бы утрату остальных объяснить. Потери дивизии исчисляются сотнями солдат и офицеров. Ранен командир отряда ополчения генерал-майор Оленин – французская сабля разрубила ему кожу на голове. Генерал остался в строю, но надолго ли? Дивизия пока держится, но в ней много новобранцев…

Примерно так думал Неверовский, двигаясь в порядках отступавшей дивизии, когда к нему подскакал адъютант.

– Ваше превосходительство! – доложил, задыхаясь. – К вам командир отдельной роты князя Багратиона.

– Давай его сюда! – крикнул генерал, загораясь надеждой. Неужели князь прислал помощь? Но как? Он же ушел из Смоленска.

Адъютант ускакал и через пару минут вернулся с двумя всадниками. Один из них был в обычном егерском мундире, а вот второй, к изумлению Неверовского, оказался статским. Одет в дорогой охотничий костюм, на голове – шляпа с пером. На шее незнакомца генерал с удивлением разглядел Георгиевский крест. Это с чего он его так нацепил? Положено в петлице.

– Ваше превосходительство! – обратился к Неверовскому офицер-егерь, поднеся ладонь к киверу. Его спутник вежливо снял шляпу и поклонился. – Командир отдельной роты егерей при князе Багратиона штабс-капитан Спешнев. Имею честь доложить, что нами оборудована укрепленная позиция у лесной дороги. Вон там она! – штабс-капитан указал рукой. – Предлагаю вам воспользоваться, свернув с большака. Так вы ускользнете от неприятеля, а мы его задержим.

– Сколько у вас людей, Спешнев? – спросил Неверовский, сразу ухватив смысл предложения и загораясь надеждой.

– Сто сорок строевых при четырех пушках.

– Всего?! – вздохнул генерал. Надежда оказалась напрасной.

– Это особая рота, ваше превосходительство, – сказал молчавший до сих пор штатский. Генерала он рассматривал с непонятным любопытством. – Егеря ее обучены воевать с превосходящим по численности противником. В лесу мы сделали засеки, и французы не смогут нас обойти с флангов. Вас – тоже. Мы подпилили деревья у большака, и, как только дивизия свернет к лесу, повалим их, лишив французов возможности догнать дивизию. Не беспокойтесь за нас, ваше превосходительство! На узкой дороге даже небольшим числом можно сдерживать неприятеля довольно долго. Вспомните царя Леонида и его спартанцев в Фермопилах.

– Как вас зовут? – спросил Неверовский, удивленный такой речью.

– Платон Сергеевич Руцкий, лекарь.

– Лекарь?!

– Платон Сергеевич еще и отменный боец, – вмешался штабс-капитан. – За свои подвиги удостоен креста из рук князя Багратиона.

– Ладно! – кивнул Неверовский – выбора все равно нет. – Ведите нас, штабс-капитан!

К удивлению генерала, маневр прошел гладко. Подчиняясь командам офицеров, дивизия вышла в поле, где перестроилась в каре. Растерявшиеся от неожиданности французы, позволили ей это сделать. Пока они собирали силы, дивизия подошла к опушке и стала втягиваться в лес по узкой дороге. Пока она это делала, арьергард отгонял французов дружными залпами. Наконец, и тот скрылся в лесу. Неверовский, приняв к обочине, пропускал мимо уставших солдат, хотя командир первой бригады и другие офицеры просили его не рисковать. В ответ генерал только упрямо мотал головой. Ему было интересно посмотреть, что станут делать странные егеря. И он дождался. Едва последний солдат из его дивизии миновал опушку, как дорогу перегородили деревянные рогатки. За ними встали егеря Спешнева. Построившись в две шеренги, они взяли ружья наизготовку.

«Что он делает?! – изумился Неверовский. – Кавалерия их сомнет. Где пушки? Почему штабс-капитан не вывел их к дороге?»

Словно подтверждая его слова, французы в поле закричали и, сбившись в плотный строй, помчались к лесу. Раздалась команда; передняя шеренга егерей встала на колено, вторая осталась стоять в полный рост. Солдаты вскинули к плечам ружья и прицелились.

«Да что же он! – едва не выругался Неверовский. – До противника не менее трехсот шагов. Кто же палит из ружей на таком расстоянии?»

Раздирая барабанные перепонки, грохнул ружейный залп, затем – пушечный. К удивлению генерала, орудия стреляли чуть ли не из-под земли – потому-то он и не углядел их сразу. Когда пороховой дым расселся, Неверовский увидел в поле мешанину из конских и людских тел, лежавших плотной кучей. Уцелевшие французы, нахлестывая лошадей, скакали обратно.

– Ай, да штабс-капитан! – воскликнул Неверовский. – Ай, да егеря! Запиши! – велел застывшему рядом адъютанту. – Спешнева и его егерей представить к награде. Лично попрошу Багратиона.

– Ваше превосходительство! – взмолился майор. – Нам пора.

– Ладно, – кивнул генерал. – Едем!

Уже на выходе из леса он услыхал за спиной новые залпы и покачал головой. «Погибнут егеря, – решил, перекрестившись. – Царство им небесное! Рапорт Барклаю обязательно напишу – выручили они нас».

За лесом он догнал дивизию. Солдаты, несмотря на усталость, шли ходко, чему способствовал хорошо утрамбованный большак. В замыкающей колонне то и дело оглядывались, опасаясь прозевать атаку французов, но тех не было. Враг не появился и спустя десять верст. Неверовский приказал встать на бивак – люди еле брели. Многие, услыхав команду, попадали, где стояли. Командиры бригад и шефы полков слезли с седел и окружили командира дивизии.

– Ну, что, господа, – сказал Неверовский. – Похоже, оторвались. Слава Богу! – он размашисто перекрестился. – Вовремя этот штабс-капитан со своими егерями случился. Господин майор! – посмотрел он старшего адъютанта. – Напоминаю: по возвращению в Смоленск составьте рапорт о подвиге егерей на имя Багратиона и дайте мне на подпись. Не случись их – не уйти дивизии от неприятеля.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – вытянулся адъютант.

– Хорошо бы молебен за помин их душ заказать, – сказал командир первой бригады Ставицкий. – За нас их положили.

Неверовский хотел ответить, что сделает это непременно, но ему не позволил раздавшийся позади крик:

– Французы!

Это клич буквально вздернул солдат с земли. Вскочив, они, не дожидаясь команд, стали собираться в шеренги. Сегодняшний бой убедительно показал, что отбиться от врага можно только в строю. Забегали, формируя колонны, офицеры. К Неверовскому подвели коня. Вскочив седло, он извлек из футляра подзорную трубу, разложил ее и поднес окуляр к глазу.

– Это не французы, – сказал, опуская трубу. – Русские егеря. Похоже, те, что выручили нас.

Спустя пять минут стало ясно, что генерал не ошибся. Дивизию нагнал отряд егерей. Ехали они верхом, и по тому, как солдаты держались в седлах, опытный глаз сразу видел, что они не кавалеристы. Это обстоятельство, тем не менее, не мешало егерям бодро рысить в колонне по четверо в ряд. Следом упряжки тянули пушки и зарядные ящики. Замыкал колонну обоз из нескольких крытых фур.

– Похоже, не только не погибли, но и уцелели в большинстве, – заметил Ставицкий, определив на глаз численность егерей.

– Сейчас узнаем, – отозвался Неверовский, увидев, как от приближавшейся колонны отделились два всадника и направились к ним. Через минуту он разглядел Спешнева и его странного лекаря.

– Ваше превосходительство! – козырнул штабс-капитан, приблизившись. – Докладываю: французы прекратили атаки и отступили к Красному. В связи с чем пребывание роты на дороге утратило значение, и я снял ее с позиций. Дорогу за собой мы завалили деревьями. Неприятелю, чтобы расчистить, придется потрудиться, – Спешнев улыбнулся. – Вряд ли они сделают это сегодня – темнеет. Можно идти в Смоленск свободно.

– Но почему они отступили? – удивился Неверовский.

– Полагаю, сочли, что к вам подошло подкрепление, – сказал сопровождавший Спешнева лекарь. – На большаке у вас не было пушек, и они это видели. А тут целая батарея, да еще меткий огонь из ружей. Они предположить не могли, что нас всего рота, – он усмехнулся.

– Сколько людей потеряли? – спросил генерал Спешнева.

– Ни одного, ваше превосходительство! – доложил штабс-капитан.

– То есть как? – изумился Неверовский.

– Французы ближе ста шагов к нам не подошли. Будь у них пехота, пришлось бы не сладко. А что может сделать кавалерия? У них только сабли и пистолеты.

– Невероятно! – выдохнул за спиной генерала Ставицкий. – Рота егерей остановила несколько полков кавалерии! Ни за что бы не поверил, если б рассказали.

– Каковы потери неприятеля? – спросил Неверовский. – Мне нужно в рапорте указать.

– Не считал, – пожал плечами штаб-капитан. – Ну, сотни две.

– Пишите тысячу, – предложил лекарь. – Чего их, супостатов, жалеть?

Офицеры захохотали. Спустя секунду к ним подключился и генерал.

– Кстати, штабс-капитан, – спросил, отсмеявшись. – Видел, как егеря за триста шагов поражали неприятеля из ружей. Как вам удалось?

– Вот!

Спешнев достал из сумки и протянул генералу пулю. Неверовский взял ее и повертел в пальцах. Странная пуля. По форме как оконечная фаланга пальца. С донца – выемка, внутри которой торчит шпенек.

– Почему такая? – спросил штабс-капитана.

– Пороховой заряд, сгорая, распирает пулю сзади, плотно прижимая ее к стенкам ствола, – пояснил Спешнев. – Из-за этого она летит много дальше и куда прицельней.

– Кто придумал?

– Он! – штабс-капитан указал на лекаря. – Как и всю нашу диспозицию. Это Платона Сергеевича нужно благодарить за успех сегодняшнего дня.

Неверовский и его офицеры изумленно уставились на Руцкого. Тот в ответ улыбнулся и пожал плечами.

– Откуда такие познания? – спросил генерал.

– Платон Сергеевич – ученый человек, родился и вырос за границей, – ответил вместо лекаря Спешнев. – Был насильно взят в армию Бонапарта, где со временем стал личным лекарем маршала Виктора. Не желая служить узурпатору, бежал и перебрался в Россию. Присоединился к нам после Салтановки.

– За что крест дали? – спросил Неверовский лекаря.

– По пути к Смоленску разгромили роту польских шеволежеров, – ответил тот. – Нас тогда сорок было, а их – шестьдесят пять. Однако положили всех, потеряв трое своих.

– После сегодняшнего дела поверю, – кивнул генерал. – Не хотите служить у меня, Платон Сергеевич? Унтер-офицером для начала, а офицерский чин я вам выхлопочу.

– Благодарю! – поклонился лекарь. – Но я уже дал слово князю Багратиону.

– Жаль, – сказал Неверовский. – Но, если надумаете, предложение в силе.

– Благодарю, – вновь поклонился лекарь.

На том разговор и кончился. У генерала и его офицеров нашлись другие дела – более спешные и необходимые.

***

Послезнание рулит. Я помнил, что французы отстанут от Неверовского, нарвавшись на огонь двух русских пушек. На пути отступления дивизии случится отряд егерей с орудиями, которые и вступят в бой. Приняв их за подмогу, присланную из Смоленска, французы отойдут. Почему бы не взять роль спасителей на себя? И Неверовскому более ранняя помощь, и нам возможность отличиться.

Однако, увидав с опушки отступление дивизии, я внутренне содрогнулся. Колонна русских войск ползла по большаку, напоминая издали огромную змею, которую со всех сторон атаковали полчища крыс. Последних было тысячи. Они прыгали к «змее», пытаясь укусить, и отскакивали, получив отпор. От мысли, что эта стая устремится к нам и неизбежно растерзает, похолодело в мошонке. На миг возникло малодушное желание отсидеться в лесу, а потом тихо уйти, но я прогнал его усилием воли. Ввязался в дело – не пищи.

Дальше пошло по задуманному. Неверовский принял предложение помощи (а что ему оставалось?), и мы вступили в бой. Первый же залп по врагу успокоил меня. Мюрат и здесь проявил беспечность и отсутствие здравого смысла. Высоко занесся сын трактирщика. Став зятем Наполеона и Неаполитанским королем, поверил в свою непогрешимость. Вместо того чтобы подтянуть пушки и раскатать противника ядрами и картечью, бросил кавалерию в лобовую атаку. Ну, и получил. Даже аховые стрелки из гарнизонного батальона собрали кровавую жатву. Трудно промахнуться по плотной кавалерийской массе…

Били мы по лошадям. Здесь нет защитников животных, а боевой конь воспринимается, как танк в моем мире или как бронетранспортер. Чем больше вывел из строя, тем лучше. Получив отпор, французы отскочили и попытались обойти нас с флангов, то есть просочиться сквозь лес. Ага, счас! Зря, что ли, засеки рубили? Заодно мы приласкали их огнем из ружей. Пушки разворачивать не стали – они более уязвимы. Я тоже стрелял и, похоже, попадал. Обломавшись, французы не придумали ничего лучшего, как повторить лобовую атаку. На нас устремились тысячи коней. Их всадники махали саблями и вопили. И вот тут у меня душа ушла в пятки. Казалось, ничто не в состоянии остановить эту лавину. Мы стреляли, как заведенные. Не только мне, но даже бывшим гарнизонным солдатам было ясно: спасет только скорость перезарядки. Споро молотили пушки – Егор неплохо натаскал за эти дни своих подчиненных. Очень скоро опушку затянуло пороховым дымом, и мы лупили в это облако вслепую – в кого бог положит. Я все ждал, что вот-вот из дыма вынырнут оскаленные морды лошадей, и нам придется отбиваться от всадников штыками и прикладами, но не случилось – французы не выдержали. Сквозь треск выстрелов мы различили удалявшийся топот копыт, и Спешнев приказал прекратить стрельбу. Когда дым рассеялся, стало ясно: враг отступил. Мы с Семеном вскочили на коней и выехали в поле на разведку. Там окончательно убедились: французы ушли совсем.

Дальше был спешный сбор трофеев. Война сама себя кормит. После нашей негоции в Смоленске это дошло до каждого солдата. Егеря получили деньги, их кормили от пуза, не жалея мяса и водки, им выдали сукно на мундиры и новые сапоги. Все знали, откуда счастье, поэтому потрошили французов с душой. Попадавших при мародерке раненых не трогали – просто оттаскивали их в сторону, не забывая, однако, забрать оружие. Тащили сабли, пистолеты, амуницию, саквы, прочий хабар. Синицын переживал, что нельзя забрать седла – за них в Смоленске дали бы хорошую цену. Однако места в повозках не хватило, хотя с десяток самых ценных фельдфебель заныкал. Разжились и лошадьми: с десяток их, потерявших всадников, удалось поймать. Некоторые стояли возле убитых наездников и легко дались в руки. Пахом, осмотрев коней, долго ругался, поминая французов нехристями. Спины у многих лошадей оказались капитально стерты[4]. Фурлейт намазал их моей мазью и запретил оседлывать добычу. Синицын спорить не стал: кавалерийская лошадь стоит дорого, зачем портить товар? По лицу фельдфебеля было ясно, что в этот раз интенданты получат от нас шиш с маслом, а не трофеи.

Завершив мародерку, мы сели в седла и отправились в Смоленск. Отдохнувшие кони шли ходко, и спустя пару часов мы догнали дивизию. После краткого разговора с генералом, встали рядом на бивак. В наступавшей темноте ехать в Смоленск было поздно, да и незачем. Вспыхнули костры, над ними повисли котелки с водой. Скоро она закипит, кашевары бросят в нее крупу с салом. Чем хороша гречка, которой снабжают армию? Варится быстро. Двадцать минут – и готова. А пока оголодавшие солдаты жевали хлеб – у нас его много. Я тоже помыл руки и пристроился на принесенном Пахомом седле. Достал из сумки краюху. Жрать хотелось – просто сил нет. Рядом примостился Спешнев. Но пожевать вволю мне не дали. У огня возник молоденький офицерик в егерском мундире.

– Господин штабс-капитан! – обратился к Семену. – Прапорщик 49-го егерского полка Ильин. Извините, что мешаю, но нам сказали, что у вас есть лекарь. Командир батальона ранен.

– Идем, – сказал я, вставая. – Пахом, подай лекарскую сумку!

Рана подполковника оказалась не сказать, чтоб тяжелой, но крови он потерял много. Сабля разрубила плечо. В горячке боя было не до перевязки, а потом полк отступал… Я промыл и зашил рану, положил поверх бальзам Руцкого и забинтовал.

– Жить будет! – успокоил окруживших меня офицеров. – Пусть отдыхает. Еще раненые есть?

Нашлись. Не много и большей частью легкие. Оно и понятно: тяжелые остались в Красном и на большаке – вывезти их не было возможности. Последнюю перевязку закончил в темноте при свете костра.

– Благодарю, – сказал не отходивший от меня Ильин. – Извините, не знаю вашего имени.

– Руцкий Платон Сергеевич.

– Спасибо, Платон Сергеевич! В первый раз вижу, чтоб так обходились с солдатами. Извините, но нечем отблагодарить. У нас даже еды нет – повозки с провиантом пришлось оставить. У солдат хоть хлеб в ранцах остался, а у нас – ничего, – он развел руками.

– Вот что, Ильин, – сказал я. – Берите своих офицеров и приходите к нам. Накормим.

Он кивнул и убежал в темноту, а я отправился к своим. Там сообщил Спешневу о приглашении. Он одобрил и велел денщику принести два котелка с водой. Солдаты к этому времени поели, свободные нашлись.

Пока вода закипала, я порезал на расстеленной салфетке хлеб, сало и ветчину. Распластал вдоль свежие огурчики. Мы командиры или кто? Пахом притащил манерки с водкой. Успел как раз к приходу гостей. Офицеров оказалось семеро. Поздоровавшись, они по очереди представились (мы – взаимно) и сели вкруг костра на принесенные денщиком Спешнева и Пахомом попоны). Я пустил по рукам манерки и бутерброды с салом, ветчиной и огурцами, которые наловчившийся Пахом сооружал с молниеносной быстротой. Пока гости пили и закусывали, я нанизал ломтик сала на прутик и поднес его к огню. Сало почти мгновенно заскворчало и начало брызгаться жиром. Выхватывая прутик, я орошал им подставленный ломоть хлеба.

– Вкусно пахнет! – сказал сидевший рядом офицер, отрекомендовавшийся поручиком Голициным. Ни дать, ни встать! Корнета Оболенского только не хватает.

– Попробуйте! – предложил я, передавая Голицину прутик и пропитавшийся жиром ломоть хлеба.

– А вы?

– Мне Пахом другой даст.

– Спасибо! – поблагодарил поручик и впился зубами в горячее сало.

– А нам можно? – загомонили другие офицеры.

Пахом сбегал к недалеким кустам и принес охапку прутьев. Офицеры увлеченно принялись жарить сало. Я тоже не отставал. Так есть научил меня дед. И вот, что скажу: вкусно неимоверно. Особенно, когда походишь по лесу до гудения ног…

Пока жарили, поспела каша. По рукам вновь пошли манерки с водкой, затем заработали ложки. Ели прямо из котелков, черпая их них по очереди: тарелки в походе – роскошь. Насытившись, офицеры стали доставать трубки и набивать их табаком. Я присоединился.

– Позвольте спросить, штабс-капитан, – обратился к Спешневу немолодой майор, пыхнув дымом, – что у вас за рота такая? Часть солдат в мундирах егерей, но большинство – внутренней стражи. Все верхом, хотя видно, что не кавалеристы. Много повозок, да еще пушки есть.

– Отдельная рота быстрой помощи при командующем армией князе Багратионе, – важно ответил Семен. – Сформирована недавно на основе третьей роты первого батальона 6-го егерского полка. После боя под Салтановкой я вывел в Смоленск четыре десятка солдат и две пушки, которые мы прихватили по пути. Остальных нижних чинов и орудия нам дали из гарнизона города.

– Хорошо живете, – сказал майор. – Водка, ветчина, сало… Последнее даже у солдат. Когда стали варить кашу, запах до нас дошел. И водку они пили. Выгодно быть при командующем! В чем состоит эта ваша быстрая помощь? – добавил он с насмешкой.

Вот ведь рожа завистливая! Тебя напоили, накормили, а ты доколупался.

– Сегодня рота уберегла от разгрома вашу дивизию, – вмешался я. – Мы предполагали, что у Красного может случиться фланговый обход противника, и решили помочь в случае чего. Нашли проход в лесу, укрепили позицию, поставили пушки. Завидев вас на большаке, предложили генералу Неверовскому уйти по лесной дороге. Сами остались прикрывать. Выдержали две атаки французской кавалерии. Убили сотни французов и заставили их отказаться от намерения преследовать дивизию. Как, по-вашему, это стоит водки и сала?

Офицеры у костра осуждающе посмотрели на майора.

– Извините, господа! – смутился он. – Брякнул, не подумав. Уж больно благостно вы выглядите в отличие от нас. Мы ведь тоже бились с врагом и весьма жестоко. Это все офицеры, что остались в батальоне – он указал на сослуживцев, – не считая раненных, которые не смогли придти. Едва половина уцелела. Нижних чинов потеряли треть.

– Знаю, – кивнул я. – Потому и лечил ваших раненых, а офицеров позвал к ужину. Накормил бы и нижних чинов, но у нас нет столько провизии. Сейчас не то время, господа, чтобы смотреть, у кого каша в котелке жирнее. У всех одна беда.

Не удержавшись, я продекламировал, изменив на ходу гениальные строки поэта:

Июнь в двенадцатом году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех – для русского народа…

И к мертвым выправив билет,

Все едет кто-нибудь из близких.

И время добавляет в списки

Еще кого-то, кого нет…

– Чьи это стихи? – воскликнул прапорщик Ильин, когда я смолк.

– Его, – указал на меня Спешнев. – Платон Сергеевич у нас еще и пиит. Добавлю, господа! Сегодняшнему успеху мы обязаны именно ему. Это Платон Сергеевич убедил князя Багратиона создать такую часть, он придумал, как остановить неприятеля. Мы побили сотни французов, не потеряв при этом ни единого человека. Даже раненых нет.

– На самом деле? – не удержался майор. – Сотни?

– Идемте! – предложил Спешнев и, встав, прихватил из костра горящую ветку. Подведя гостей к повозке с задней стороны, он сунул факел внутрь, осветив груду сабель в ножнах.

– Трофейные, – пояснил офицерам. – Собрали на поле боя. Или вы думаете, что французы нам их добровольно отдали?

– Хотел бы я так воевать! – воскликнул Ильин. Майор посмотрел на него с осуждением, но другие офицеры закивали.

– Поздно, господа! – сказал Спешев, бросив ветку на траву. – Завтра с рассветом вставать. Благодарю за компанию.

– И вам спасибо! – загомонили офицеры.

– Ваших раненых завтра подвезем, – сказал я. – Посадим на пушки и лафеты.

– Это запрещено! – удивился майор.

– Нам можно, – успокоил Спешнев. – Мы особые!

Последнюю фразу он произнес с гордостью. На том и расстались.

[1] Дальняя картечь была крупнее и тяжелее, соответственно, летела дальше.

[2] Так в то время называлось пополнение кавалерии конским составом.

[3] Так называли взятку в то время.

[4] Отношение французов к коням в кавалерийских частях было варварским. Об этом пишут многие историки.

0
← Предыдущая Глава Спасибо, что Вы с нами! Следующая Глава →

Оставьте комментарий

Авторизация
*
*
Регистрация
*
*
*
Генерация пароля